Глава 6 из 34 · Детство и война · с. 15–17 · 8 мин
Послевоенные годы
В 1944 году возвратилась советская власть, а спустя год и война закончилась. До 1947 года школьники занимались в жилых помещениях, а затем в одном из ближних сёл построили начальную школу. Но чтобы учиться в старших классах, мне надо было ходить в другое село пешком 5 километров. Бедность и неблагоприятные условия жизни помешали дальше учиться.
Сразу после войны отец пошел работать на восстановление железной дороги, а я с мамой занимался земледелием и другими хозяйственными делами. В нашей местности колхозы еще не успели сделать, и мы вели единоличное хозяйство. Имели около 10 га угодий с лесом и сенокосом, и 4 га пахотной земли. Но как работать на ней, если немцы, отступая, забрали и лошадь, и повозку?
И мы с мамой (мне пошел только 13-й год, немного помогал мой младший брат 1936 года рождения) трудились на земле. А чтобы справляться с полевыми работами, нанимали лошадь. Отец же с утра до вечера был на тяжелой работе, приходил домой очень уставший, а как иначе при скудном питании (месячный оклад у него был всего 360 руб.). Но мы на своем поле всё-таки кое-что посеяли и немного посадили картофеля и других овощей.
Приходит из сельсовета повинность семье сдать 8 центнеров зерновых, 14 центнеров картофеля, 40 кг мяса, 1200 рублей налога и вдобавок ко всему этому надо было еще обязательно подписаться на государственный заем. И все это надо было выполнить в срок. Вот причина, почему мы так быстро стали нищими, ибо не в силах были справляться с такими налогами. Да и уродилось на поле немного, — год был неурожайный, и почти все, что получили от земли непосильным трудом, надо было сдать государству.
Из того теленка, что был спрятан от немцев в кустах, мы дождались коровы. И теперь от неё тоже надо было сдавать ежегодно 310 л молока. А кто не расплачивался с государством вовремя, приходили государственные чиновники и забирали из хозяйства все, какие есть, остатки имущества.
Клуня, где можно было обмолачивать цепом снопы, во время войны сгорела. Мама со мной заносила снопы в дом, и там на полу палкой вымолачивали зерно, и веяли на ветру. И что собрали, сразу надо было везти и сдавать, потому что частенько приходили с проверкой: интересовались, как выполняется государственная повинность.
…Один год у нас не хватило сена, чтобы прокормить корову и лошадь. Лошадь у нас появилась необычным образом. Из Германии табунами перегоняли угнанных лошадей, и они некоторое время повсюду ходили беспризорно. Так мы одну из них взяли себе, но потом за неё пришлось в сельсовет сдать 1000 рублей. И вот у нас ранней весной закончилось сено.
— Мужики продают сено в городе Береза, — сообщил нам кто-то из родственников. Это было недалеко, на расстоянии 20 км от нас. В один из дней отец утром запряг в сани лошадь, потому что на земле еще лежал снег, и мы с ним поехали. Туда доехали хорошо, купили себе копну сена, и радостные отправились назад. Как только мы выехали, пошел дождь, снег начал таять, по дороге стремительными ручьями полилась вода. На обочине дороги еще кое-где оставался снег, а дальше снега становилось всё меньше и меньше. Лошадь уже изнемогла, ей стало тяжело тащить сани.
И мы слезли с повозки, а сами пошли пешком. Несмотря на это, лошадь с трудом тащила сани с уже намокшим сеном. Не доезжая 7 км до нашего дома, в одном месте дорогу полностью размыло водой. Всё же надеялись, что лошадь как-нибудь протянет через эту воду, а она кое-как дошла до середины — не может тронуться дальше. Отец вошел в воду и начал выпрягать лошадь из саней, чтобы вывести её на сушу. В этот момент у него с ноги упал резиновый папуц и поплыл по ледяной журчащей воде. Отец догнал его, намостил сена, обулся и думает, что же дальше делать.
Недалеко был хутор, и у хозяина, которого отец немного знал, была сильная лошадь. Вот отец и решился пойти к нему, чтобы нас выручил из беды. Я остался около лошади. Через время вижу, идет отец с тем человеком и ведёт лошадку. Пришли на место, мужчина зашел в воду (он был в резиновых сапогах) и при помощи своей выносливой лошади вытащил сани с сеном. Отец отблагодарил человека, и он пошел к себе домой.
Уже вечерело. Скоро стало совсем темно. Отец опять запряг нашу лошадку, и мы стали медленно продвигаться вперед, толкая санки вдвоем, помогая обессилевшей лошади. Снега уже не стало, хотя почву немного и подморозило. Кое-как протянули 400 метров и лошадь остановилась: больше не может идти. И на нас было жалко смотреть: одежда и обувь насквозь мокрые от дождя.
Невдалеке на хуторе горел огонек, и мы решили идти туда. Отец привязал лошадь к саням, а мы направились к дому. В нём жила женщина-вдова, отец мой стал разговаривать с ней. Оказывается, он хорошо знал ее покойного мужа. Поэтому без страха женщина приняла нас на ночлег в свой дом. В нём было очень холодно, засорились и дымили печные трубы, плохо горели дрова, но хозяйка всё же немного натопила, видя, что мы промокли насквозь. Удалось немного подсушить одежду, обувь и портянки, после чего легли отдыхать.
Утром встали и пошли к лошади, слава Богу, все застали на месте. Отец запряг лошадь в санки и решили продвигаться вперед. Немного проехали, — опять неприятность: вышла из строя конская упряжь. Что оставалось делать? Отец снял с лошади хомут и пошел ремонтировать в ближайший от дороги дом. До нашего хутора оставалось не более 3 км, и я решился идти домой пешком.
По пути зашёл к нашему далёкому родственнику дяде Дмитрию (он жил недалеко от нас). Рассказал ему о наших мытарствах в пути и попросил со своей лошадью выйти навстречу отцу. И они уже двумя лошадьми санки с сеном доставили домой.
Мама очень обрадовалась, что мы остались живы и невредимы, и к тому же теперь есть сено для скота. Отогрелись в теплой хате, приняли горячую и простую пищу, которая казалась необычайно вкусной после такой трудной дороги.
… Хотя я был еще малолеткой, но со временем окреп силою, стал сам косить сено для скота, и лошадью обрабатывал землю, сам пахал плугом и сеял. В 1949 году осенью отец и мама внезапно сильно заболели малярией, я их обоих отвез поездом в железнодорожную больницу за 80 км от Бреста. А сам остался на хозяйстве с младшим братом.
В этот период в нашем селе стали организовывать колхоз, и все односельчане (кто добровольно, а кто под нажимом) вступили в него.
Мои родители в больнице находились долгое время, а мне от роду было только 17 лет. Вступать в колхоз и заключать с государством какие-то договора я без родителей не мог, несмотря на то, что и поле, и домашнее хозяйство было оставлено родителями под мою опеку. Как обычно, занимался полевыми и другими хозяйственными работами. Плугом вспахал поле, запланированное в этом году под озимую рожь, и сам его засеял. Радовался, что Бог мне дал силы совершить такой труд, что без помощи родителей содержал скотину в нормальном состоянии, сам корову доил и готовил пищу себе и брату. Кроме этого я периодически посещал родителей в больнице. Для этого приходилось у соседей брать ботинки, а проезд в поезде для меня был бесплатным, так как папа работал на железной дороге.
Родители, выписавшись из больницы, решили до весны в колхоз не вступать. А весной 1950 года мы уже присоединились к остальным и стали колхозниками. Отец по-прежнему работал на железной дороге, а всеми хозяйственными делами занимались мы с мамой. После вступления, нужно было все, принадлежащее нам, сдать в колхоз. Я запряг лошадь в телегу, погрузил на неё плуг, борону и весь другой инвентарь, конскую упряжь и завез на конный двор и сдал для коллективного хозяйства. И надо было еще заплатить 30 рублей вступительного взноса.
…Настало лето, и я не раз любовался, как колосится моя рожь, посеянная на зиму. Когда же она созрела, мама с серпом пошла жать. Кто-то увидел и сразу донес в сельсовет. На второй день по распоряжению председателя сельсовета пришли женщины с серпами и сжали весь мой урожай. Мама упрашивала председателя, чтобы не забирал урожай, потому что зерно было посеяно в 1949 году, когда мы еще не являлись членами колхоза. Но её старания были напрасны, никто к маме не прислушался.
Она плакала и еще больше умоляла председателя, но он грубо и сильно оттолкнул ее от себя рукой, и мама упала на землю. Наша семья так рассуждала: кто сеял, тот и будет пожинать, и тому останется какая-то награда за труд. В этой ситуации хотя бы трудодни записали мне за работу, а тут получается, что даже не обратили внимания. И вдобавок ко всему, мы остались без хлеба.
Я тогда, конечно, сильно обиделся, не понимая ещё, что это и все другое было испытанием моего смирения. Решил противоборствовать таким действиям. Не думал я тогда, и не догадывался, к каким последствиям это приведёт в будущем. А обстоятельства сложились так, что к нам в дом ночью однажды пришел человек, знакомый моим родителям. Он находился на нелегальном положении, опутал и родителей, и меня своими речами, пользуясь нашей обидой на несправедливость колхозных властей. Мы поручились за него, доверились и стали частично выполнять его указания, направленные на подрыв сталинской диктатуры.