Глава 8 из 34 · Арест и лагеря · с. 19–20 · 8 мин

Арест

Так тянулись дни за днями, и, казалось, ничего не предвещало каких-то перемен в моей нелёгкой солдатской службе.

…Однажды, сразу после отбоя, — только мы легли спать, заходит в палатку наш командир и приказывает мне:

— Рядовой Матяш! Встать с постели, собрать все свои вещи и следовать за мной!

И хотя по службе ко мне не было никаких претензий, моё сердце наполнила тревога. Быстро собрался, взял все вещи и шагнул за порог — в неизвестность.

Командир отделения завел меня в офицерскую палатку, в которой уже находились два незнакомых офицера в звании майора и полковника. Они сразу же спросили у меня фамилию и имя, и, услышав ответ по статуту, тут же объявили:

— Вы арестованы!

Меня вывели на улицу, посадили в кузов грузовой машины с охраной из солдат-автоматчиков, и повезли в тюрьму. Там забрали мой солдатский вещмешок, сняли ремень, отрезали погоны и пуговицы.

Разместили меня в маленькой одиночной камере без окон, только через сетку светила небольшая электрическая лампочка. Стояли дощатые нары с матрацем, и деревянный бочонок, чтобы ходить по нужде, так называемая параша.

Всю ночь я не мог спать, одолевали различные мысли и переживания. Рано утром надзиратель скомандовал подъем. Вскочил на ноги, жду, и через несколько минут слышу за дверью его громкий голос:

— Бери!

А что же мне брать, если двери закрыты? Смотрю, внизу дверей — над самым полом вырезано отверстие. Вот из этой кормушки показалась алюминиевая миска с супом, подаваемая, как псу. Взял этот жиденький суп, похлебал, и ожидаю, что дальше будет. И, наверное, часа через два открывается дверь, и надзиратель ведет меня в кабинет следователя.

Следствие начал вести капитан по званию во флотской форме. Он допрашивал меня целых два дня, но я ни в чем не сознавался. Тогда следователь принимает решение: отправить меня для очной ставки в Брест. Но перед этапом предварительно отпечатали мои пальцы и завели дело.

И началась долгая дорога в обратном направлении. Из порта Ванино переправили паромом через Амур-реку, а дальше поездом повезли в Комсомольск-на-Амуре, где определили в тюрьму. Там меня опять определили в камеру без окон, только светила малокиловаттная лампочка, пол был бетонный, мокрый. И не было ничего такого, на что было бы можно сесть или лечь. Постоял несколько часов, заболели ноги, и я, в ожидании, прилег на полу в углу камеры.

У меня сразу сложилось впечатление, что эта камера предназначена для пыток, и вот я мысленно уже готовлюсь ко всему. Настроение упало до нулевой отметки, а из моего сердца полился вопль к Всевышнему. Я уже тогда верил, что только Он может помочь мне перенести все эти тяжести и невзгоды. И Бог подкреплял мой дух.

Очень нуждался в этом, так как был погружен в различные испытания и тесноту, от которой только Господь может избавлять. Ибо Он, посредством плохого, приносит нам доброе, чтобы мы учились жить не по своей воле, а по воле Божией. «Ибо воля Божия есть освящение ваше… чтобы каждый из вас умел соблюдать свой сосуд в святости и чести… Ибо призвал нас Бог не к нечистоте, но к святости» (1 Фес. 4:3–7). Господь хочет, чтобы мы были святы и непорочны пред Ним в любви.

… Многого тогда я не понимал. Это теперь, оценивая происходящее, знаю, что высшая степень терпения — долготерпение, будучи лишь косвенным продуктом, или проявлением любви, достигается только после перенесения множества мелких и крупных бед, различных скорбей и т.д. Но поскольку на небе нет горя и тревоги, и Бог обещает вечный покой любящим Его, то там научиться терпению мы не сможем. Учиться этому надлежит здесь, на земле!

Если рассматривать дар прощения, то он является проявлением любви. Прежде чем человек сможет простить, он должен быть оскорблен кем-то или задет. Таким образом, высшая степень прощения — всепрощение, может быть достигнута человеком только после того, как его неоднократно оскорбят или ему причинят боль. Иисус Христос там, на Голгофском кресте, при последних вздохах жизни показал Свою высшую любовь. Его, Праведника, распинали, а Он молился Своему Отцу: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают» (Лк. 23:34).

Христос во всем оставил нам пример, чтобы мы шли по следам Его. «Итак, как Христос пострадал за нас плотию, то и вы вооружитесь тою же мыслью; ибо страдающий плотию перестает грешить, чтобы остальное во плоти время жить уже не по человеческим похотям, но по воле Божией» (1 Пет. 4:1–2).

Вот и мне пришлось проходить путём скорбей, горя и слез для того, чтобы я мог что-то извлечь для себя, из ничтожного драгоценное, чтобы надеялся не на самого себя, а на Бога, воскрешающего мертвых. «Боже великий, сильный, Которому имя Господь Саваоф! Великий в совете и сильный в делах, Которого очи отверсты на все пути сынов человеческих, чтобы воздавать каждому по путям его и по плодам дел его» (Иер. 32:18–19). «…ибо очи Господа обозревают всю землю, чтобы поддерживать тех, чье сердце вполне предано Ему» (2 Пар. 16:9).

Я тогда ещё не знал Его истины, но верил, что есть на небесах мой Создатель. Молился в той темной камере и говорил Ему, что я уже не человек… Я просил Бога: — Ты сделай меня человеком и выведи из этих темниц! Господь услышал мой вопль и впоследствии сохранил и спас меня для Своего вечного Царствия.

Сидел в этой камере и рассуждал, что по своему виду эта камера предназначена для жестоких пыток над подследственными людьми. Но, слава Богу, ничего подобного со мною не происходило. Вновь в камере открылись двери, и надзиратель громко крикнул:

— Что лежишь? Вставай!

Быстро схватился и поднялся на ноги. Надзиратель скомандовал следовать за ним. Он завел меня в другую камеру, намного больше. Там стояли 5 двухэтажных железных коек, а вверху камеры было небольшое окно. И я немного повеселел.

Через короткое время мне подсаживают молодого человека. Вдвоем, конечно, стало намного лучше, есть к кому слово молвить… Это было как раз в день 35-й годовщины Октябрьской революции.

Прошло буквально несколько дней, и меня, в столыпинском вагоне, отправили дальше.

… Может быть, кто-то и не знает, что это за вагон, и как себя чувствуют в нём люди в дороге. Это подобие пассажирского вагона, который, как обычно, разделён на купе, в каждом должно находиться четыре человека. А нас, заключённых, размещали по 10–12, а иногда и по 24 человека в одном. Каждое купе за решёткой под замком, с другой стороны вагона — общий коридор, где ходит надзиратель.

У людей организмы истощённые, и поэтому появлялась естественная потребность своевременно сходить по нужде. Но возможности такой не было, выводили в туалет по графику — в основном утром и вечером. Тогда ещё не было полиэтиленовых бутылок, а стеклянные брать в вагон не разрешалось. Но выход находили: у кого были галоши, резиновые сапоги, их наполняли «содержимым». В купе был постоянно мокрый пол и невыносимый запах. А ехать в таких условиях приходилось по двое-трое, а то и больше суток. Трудно обо всём этом вспоминать, на очах появляются слёзы…

И вот, наконец, остановка. Мы прибыли в Хабаровскую пересыльную тюрьму. Как и в других, подобных ей, тюрьмах спали на голых двухэтажных дощатых нарах, так как постельных принадлежностей не выдавали. Здесь я находился дней пять. И снова дальняя дорога. На протяжении трёх суток, опять в столыпинском вагоне, я ехал до Иркутска.

… В Иркутской пересыльной тюрьме меня завели в большую камеру, кругом под стенкой — двухэтажные дощатые нары, а на них столько набито заключенных, что не было места где-то лечь. Со мной был молодой литовец, тоже в солдатской одежде. Долго мы с ним искали себе места и не находили. Решили вдвоем залезть под нары. Пол там был, конечно, грязный, но мы, утомленные дорогой, легли, чтобы хоть немножко отдохнуть. Воздух был тяжелый. Недалеко в углу камеры стояла 200-литровая деревянная бочка, туда заключенные ходили по нужде. Бочка была переполнена, и испражнения текли ручейком под нары.

И вот в камеру принесли обед — суп и по черпачку каши. Я с товарищем вылезли из-под нар обедать, а свой вещмешок солдатский (там была пара нательного белья и полотенце), оставил там. Во время сна вещмешок клал под голову. Когда же покушали с товарищем, опять полезли под нары. Смотрю, моего вещмешка нет, а что было в нём, — вытрясено.

… Опять этап, выдают сухой паек на трое суток: хлеб, хамсу и комбижир, чтобы следовать до Красноярска. Куда же положить сухой паек? Не будешь все в руках нести! Я оторвал от нательного белья рукав, чтобы положить туда продукты, и таким образом этапировался. Прошёл через пересылки в Красноярске, Новосибирске, Рузаевке, Челябинске, Харькове, Минске, пока меня не доставили в Брест. На каждой из этих пересылок находился по три-четыре дня.